- Осторожнее, платье! – Нарцисса Блэк брезгливо подобрала подол белого, сияющего в свете «люмоса» словно северное сияние, длинного вечернего платья. – Моргана помоги, Люц, вот уж не думала, что у вас в мэноре есть такие маленькие и грязные каморки. Какого Салазара ты меня сюда притащил?
- Поговорить, - отозвался Люциус Малфой, запирая заклятием дверь и ловко выдергивая палочку из пальцев Нарциссы.
- Другого места не нашлось? – обводя красноречивым взглядом небольшую каморку, явно служившую складом для эльфийских ценностей, поинтересовалась девушка.
- В других местах я уже пробовал. Бесполезно, - Люциус взмахом палочки трансфигурировал развалины кресла в удобный диван. – Стоит мне открыть рот, как откуда ни возьмись появляется Ивен Розье. Или Макнейр, или Нотт, или братья Лестранжи начинают кружить как два взбесившихся мотылька. А тут нам уж точно никто не помешает.
- Ну хорошо, - усаживаясь на диван и отпивая глоток искрящегося небесно-голубым вина, вздохнула Нарцисса. – Тут тихо, темно и кроме пауков нас никто не подслушает. Так что же ты хотел сказать?
- Выходи за меня замуж.
- Че-его?! – поперхнувшись от изумления вином, закашлялась Нарцисса.
- Выходи. За меня. Замуж. – невозмутимо повторил Люциус.
- Да ты с ума сошел!
- И почему же?
- Ну… - Нарцисса сделала неопределенный жест рукой и растеряно обвела взглядом каморку, словно ища у нее поддержки. – Я же тебя с детства знаю. Ты – мой друг.
- А ты предпочитаешь быть замужем за врагом?
- Нет, но… Люц, сейчас семидесятые. Я не выйду замуж за человека, с которым даже не целовалась ни разу, не говоря уже…
- А вот как раз это и не проблема.

Бокал из горного хрусталя жалобно звякнув исчез в пыльном углу и в следующую секунду рот Люциуса накрыл губы совершенно растерявшейся девушки. Нарцисса оказалась в крайне двусмысленном положении. С одной стороны, стоило бы дать наглецу по физиономии, с другой, она никак не ожидала, что всегда такой лениво-небрежный, насмешливый, холодный Люциус Малфой умеет так целоваться. Слухи, конечно, ходили, но Нарцисса им не очень-то доверяла. А желания проверить самой, никогда не возникало. До этого момента.

- Мне остановится, или продолжим? – рука Люциуса скользнула по лодыжке и выше, к бедру, туда где заканчивался чулок. Пальцы коснулись кожи.
- Что ты себе позволяешь?! – опомнилась, наконец Нарцисса. Понимая, что на самом деле, момент для игры в девичью скромность безвозвратно упущен.
- Позволяю себе быть убедительным, - рука дрогнула, скользнула по внутренней стороне бедра.
- А ну немедленно убери… - Нарцисса дернулась и внезапно задохнулась на половине фразы.

Чужие твердые теплые пальцы скользнули прямо в нее. А потом шевельнулись, дразня, перемещаясь чуть выше, посылая по телу волну хорошо знакомого сладкого тепла.

- Нравится? – улыбка в голосе Люциуса мгновенно привела ее в чувство, не дав расплыться по дивану теплой кисельной лужицей.
- Нет! – выдохнула Нарцисса, яростно глядя в довольную физиономию Малфоя.
- Врешь.
- Не вру.
- А тогда чего же ты ноги раздвинула?

Нарцисса изготовилась было зарядить отменного пинка этому, мать его, ухажеру, но в это мгновение Люциус дернул ее на себя так, что она проехалась спиной по гладкой, шелковой обивке дивана. В следующую минуту длинная, мерцающая юбка оказалась где-то на ее талии, а язык Люциуса там, где только что была его рука, и вот теперь было бы уже совсем глупо продолжать строить из себя святую невинность. Тем более, что Малфой явно умел делать то, что делал.

В слизеринской спальне для девочек нравы царили свободные, и на младших курсах Нарцисса не раз оказывалась в постели у кого-нибудь из старших подруг. Однако когда дело коснулось мальчиков, она сделала не очень приятное открытие: в оральном сексе те были не сильны. Но Люциус…

***

- Малфой, тысячу пикси тебе в задницу?! – прошипела Нарцисса, приподнимаясь на локтях. – Дай мне кончить!

Последние десять минут она провела извиваясь и беззастенчиво вопя как молодая мантикора, но так и не кончила

- Ты выйдешь за меня замуж? – от невозмутимости Малфоя докси бы подохли на лету.

Барный стул подо мной скрипит, как несмазанные петли в доме нашего детства. В воздухе висит запах дешевого бурбона и твоего зашкаливающего самомнения. Я смотрю на тебя, Кай, и не понимаю, как в одном человеке может умещаться столько харизмы и чистого, дистиллированного зла.
Ты крутишь в руках стакан с виски, лед звякает о стекло — ритм, который должен успокаивать, но меня он заставляет нащупывать палочку в кармане джинсов. Ты улыбаешься этой своей фирменной «я-сейчас-убью-твоих-друзей-но-сначала-расскажу-анекдот» улыбкой. И самое ужасное? Мне хочется улыбнуться в ответ. Потому что мы одной крови. Потому что мы оба — ошибки системы клана Близнецов.
«Семейное тепло». От этих слов веет могильным холодом. Ты не знаешь, что такое тепло, Кай. Ты знаешь только, как его высасывать из других. Ты — черная дыра в модной куртке. Я вижу, как официантка обходит наш столик по широкой дуге. Люди чувствуют хищников. Они не знают, что ты — еретик, способный выпить их жизни до капли, но они чувствуют, что с тобой что-то не так. Что-то сломано на фундаментальном уровне.
Я делаю глоток своего напитка. Горько. Совсем как воспоминания о том, как ты гонялся за нами с ножом по всему дому.
— Зачем ты здесь? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Очередной план по захвату власти? Или тебе просто скучно смотреть, как мир вращается без твоего участия?
Ты наклоняешься ближе. От тебя пахнет озоном — верный признак того, что ты недавно «подзарядился» чьей-то магией. Твои глаза блестят в неоновом свете бара, и на секунду я вижу в них не монстра, а того маленького мальчика, которого отец запер в чулане, потому что боялся его природы. Но этот миг проходит. Ты убил того мальчика давным-давно.
— Скука — это грех, Оливия. А я, как ты знаешь, очень набожный человек, — ты подмигиваешь мне и забираешь мой стакан, допивая его одним глотком. — Я здесь, потому что ты — единственная, кто на самом деле понимает, каково это. Быть сифоном. Быть пустым. Ждать, пока кто-то другой даст тебе искру, чтобы ты могла просто... существовать.
В этом вся проблема. Ты — мое зеркало. Самое уродливое, самое честное зеркало в мире. Ты напоминаешь мне о том, что магия — это не дар. Это жажда. И иногда я боюсь, что если я позволю тебе подойти слишком близко, я стану такой же, как ты. Одержимой, безумной, свободной от всякой морали.
Музыка в баре становится громче, какой-то парень за соседним столиком громко смеется. Ты бросаешь на него быстрый взгляд, и я вижу, как твои зрачки расширяются. Опасность. Я кладу руку на твое предплечье. Твоя кожа горячая, почти обжигающая.
— Не здесь, Кай. Не сегодня.
Ты переводишь взгляд на мою руку, потом снова на меня. Ухмылка становится шире.
— Как скажешь, сестренка. Но ты же знаешь... Слияние всё равно случится. И тогда нам придется выяснить, кто из нас — настоящий Паркер, а кто — просто побочный эффект.
Ты встаешь, оставляя на столе несколько купюр (наверняка украденных), и уходишь, не оборачиваясь. А я сижу и смотрю на пустой стакан. Мои пальцы покалывает от остаточной энергии, которую ты оставил на мне.
Ты мой брат. Ты мой враг. Ты — моя неизбежность. И я ненавижу то, что этот вечер в баре был самым честным моментом в моей жизни за последние годы.

Я сижу на веранде дома, которого больше нет, и смотрю на закат, который кажется фальшивым без привкуса страха. Говорят, время лечит, но в Мистик-Фоллс время — это просто способ подсчитать количество шрамов, которые ты оставил на наших жизнях.
Ты когда-нибудь задумывался, Клаус, что ты принес в этот город, кроме крови и своих бесконечных семейных драм? Ты ворвался в мою жизнь, когда я была просто напуганной девочкой, пытающейся защитить тех, кого люблю. Ты превратил наше существование в шахматную доску, где мы были лишь пешками, которые можно сбросить ради твоего очередного гибридного эксперимента или каприза.
Я смотрю на свои руки и вижу в них отражение той тьмы, которую ты помог пробудить. Ты всегда говорил, что мы с тобой похожи. Что одиночество — это цена силы. Но ты ошибался. Моя сила не в способности ломать чужие шеи, а в людях, которые стояли за моей спиной, пока ты пытался вырвать мне сердце — буквально и фигурально.
Ты называешь себя королем, творцом, гибридом, которого невозможно убить. Но за всем этим величием, за всеми твоими картинами и тысячелетними интригами скрывается всё тот же брошенный ребенок, который просто хочет, чтобы его любили. Вот только твоя любовь похожа на лесной пожар: она оставляет после себя только пепел. Ты хотел создать себе семью из монстров, потому что боялся остаться наедине со своим собственным отражением.
Знаешь, что самое страшное? Мы все привыкли к тебе. Ты стал частью нашего кошмара, постоянной величиной, штормом, который мы научились переждать. Ты заставил Кэролайн увидеть в тебе что-то человеческое, ты заставил Стефана вспомнить его самые темные времена, ты превратил жизнь Тайлера в бесконечный бег. И ты ушел, оставив после себя тишину, которая звенит громче любого крика.
Я не ненавижу тебя так, как раньше. Ненависть требует слишком много энергии, а я слишком устала от потерь. Теперь я просто чувствую пустоту там, где раньше была ярость. Ты победил в этом смысле — ты стер границы между добром и злом в этом городе. Теперь мы все немного «Майклсоны»: сломленные, подозрительные, готовые на всё ради своих.
Надеюсь, в твоем Новом Орлеане ты нашел то, что искал. Надеюсь, там стены крепче, а люди — покорнее. Но помни: сколько бы городов ты ни захватил, ты всегда будешь бежать от самого себя. А от этого не спасет ни тысяча лет жизни, ни армия гибридов.
Мы выжили, Клаус. Вопреки тебе. И это — самое большое поражение, которое ты когда-либо терпел.

Я никогда не любила играть в прятки. Особенно когда ставкой становится чья-то жизнь, а правила диктует город, в котором за каждым углом притаился голодный монстр или древнее проклятие. Но вот я здесь: стою посреди пустой комнаты, пропахшей застоявшимся воздухом и чужой паникой, и пытаюсь вытянуть правду из вещей, которые не умеют говорить.
Пропала девушка. Очередная «случайная жертва» или чья-то спланированная месть? В Новом Орлеане, грань между несчастным случаем и чьим-то обедом тонка, как волос. Полиция ищет следы шин и свидетелей, а я ищу остаточную энергию. Магия оставляет шрамы на пространстве, и если здесь было совершено насилие, стены об этом вопят, даже если люди хранят молчание.
Я раскладываю карту города на старом дубовом столе. Мои пальцы покалывает — привычный зуд ведьмы, который жаждет силы. Мне нужно немного энергии, чтобы запустить заклинание поиска, и я черпаю её из старого амулета, который Люк заставил меня носить «на всякий случай». Жар пробегает по венам, и я начинаю шептать слова на латыни, которые отец вбивал в нас с самого детства.
— Phasmatos Tribum, Nas Ex Veras...
Голос звучит хрипло в этой тишине. Я капаю кровью из пореза на пальце на центр карты. Капля должна ожить. Она должна почувствовать связь, найти тот уникальный магический отпечаток, который каждый из нас оставляет в этом мире. Но кровь застывает. Карта молчит.
Это плохой знак. Либо она мертва, либо её спрятали там, где магия бессильна. Или — что еще хуже — тот, кто её забрал, умеет заметать следы получше, чем я умею их искать.
Я смотрю в окно на сгущающиеся сумерки. У нас мало времени. Когда солнце зайдет, Новый Орлеан, превращается в охотничьи угодья. Если она еще жива, она сейчас напугана до смерти. Она ждет чуда, но вместо чуда пришла я — ведьма с плохим характером и сомнительным прошлым.
— Ну же, — злюсь я, ударяя ладонью по столу. — Дай мне хоть что-то!
Внезапно капля крови на бумаге вздрагивает. Она медленно, неохотно начинает ползти в сторону старых заброшенных шахт на окраине леса. Туда, где земля пропитана солью и старой злобой. Моё сердце пропускает удар. Это место — ловушка. Но у меня нет выбора.
Я поправляю куртку и проверяю, на месте ли нож. Люк бы сказал, что мне нельзя идти одной, что это слишком опасно, что клан Близнецов не должен ввязываться в человеческие разборки. Но Люка здесь нет. А там, в темноте, кто-то считает секунды до своего конца.
Я не герой. Я просто Паркер. А мы, Паркеры, очень не любим, когда кто-то забирает то, что мы считаем своим — даже если это просто спокойствие в нашем городе.
Держись, девочка. Я уже иду. И надеюсь, что тот, кто тебя держит, готов к встрече с ведьмой, которой сегодня очень не по себе.

Она стояла у окна заброшенного склада, но её взор пронзал бетонные стены, уходя далеко за пределы этого крошечного, шумного мира, который её брат так самонадеянно назвал своим творением. Амара чувствовала каждый вдох человечества, каждую искру их недолговечных душ, но всё это было лишь белым шумом. Единственным ритмом, который имел значение, был пульс одного-единственного человека. Дина Винчестера.
Амара не просто желала его — она узнавала в нём себя. В его вечной борьбе, в его готовности сжечь рай ради тех, кого он любит, в его глубоком, почти осязаемом одиночестве. Он был её зеркалом, выкованным из плоти, крови и невыносимой боли. Когда она смотрела на него, она видела не «праведного человека», а родственную бездну, которую Чак так старательно пытался замаскировать героизмом.
Она помнила вкус его страха при их первой встрече — он был острым, как сталь, и сладким, как запретный плод. Дин Винчестер пытался сопротивляться, сжимал свой клинок так, что белели костяшки пальцев, но Амара видела правду: его душа тянулась к ней, как измученный путник тянется к прохладной тени в зените пустыни. Метка Каина была лишь формальностью, подписью на контракте, который был заключен еще до того, как первое солнце осветило пустоту.
— Ты чувствуешь это, Дин? — прошептала она в пустоту комнаты, и её голос отозвался вибрацией в самом воздухе. — Этот зуд под кожей. Это не магия. Это возвращение домой.
Для Амары мир был лишь картонной декорацией, которую она медленно, слой за слоем, превращала в ничто. Она не разрушала — она освобождала. Она хотела забрать Дина туда, где нет времени, где нет бесконечной вины, которая грызет его изнутри, и где нет Бога, превратившего его жизнь в жестокий сценарий. Она хотела подарить ему тишину, которую он так отчаянно заслужил.
Её присутствие рядом с ним всегда было физическим: запах озона перед грозой, внезапное похолодание, ощущение взгляда на затылке. Она знала, что он ненавидит себя за это влечение. Он считал её монстром, концом света, величайшим злом. Но Амара лишь улыбалась своей загадочной, вековой улыбкой. Как может океан быть злым? Как может ночь быть виноватой в том, что она скрывает свет?
Она видела, как он смотрит на своего брата, как цепляется за свои земные привязанности. Это было трогательно и нелепо. Она знала, что в конце концов, когда все свечи погаснут и Чак закончит свою последнюю главу, останутся только они. Тьма и её Охотник.
Амара провела тонкими пальцами по стеклу, оставляя на нём ледяной след. Она не спешила. У неё была вся вечность, чтобы дождаться момента, когда Дин Винчестер окончательно устанет быть героем. Когда он отложит свой нож и позволит тьме принять его — не как жертву, а как часть себя.
Она была его началом. И она станет его финалом. Потому что в мире, полном фальшивого света, только Тьма остается честной до самого конца.